Тишина — свинцовый, тленный саван,
Шире синей глади, дальше вала.
Вал ветшает, сквозной и рваный, истлевает,
И в нем кружатся сгустки крови, что не смогли
Ни плотью стать, ни обратиться в прах.
Они — в глиняной утробе земли,
Что взрывом в челюсти мне вбита,
В пищевод лезет, в грудной клетке осела.

Тишина густа, как деготь, как вар:
В ней утонул разъяренный рев,
Зверский вой и пепел на висках.
Она в хребте застыла без возврата,
Густой смолой в жилах отлилась.
И гудит, волочась по струнам вглубь,
Громко, будто набат немых веков.

Жила черна, густа и липка,
Прикипела к гортани, срослась навек.
И реки текут, как рубцы от полога,
Стянуты черной, обугленной коркой,
Пропитаны огнем и металлом.
Для слуха, для духа — знакомый ландшафт.

Тишина скрипит, как дверь в ничто,
Шепчет заклятья, что стали бредом.
Бьет обухом по темени — и в уши
Седой, промозглый лепет течет,
Невнятный, как хрип тысячелетий.

Но бывает ли тишина иной,
Когда внутри — вечный, немой бой?