Здесь история — шрам, что зудит к непогоде,
А культура — набор анекдотов в народе.
Здесь не знают Гомера, но цитируют ГОСТы
И определяют вину твою по репостам.

Здесь извилины мозга прямей автобана,
А душа умещается в плоскости скана.
Здесь скрипит на зубах колотый кафель,
Доживают в паутине поверх эпитафий.

Здесь так долго молились на образ усопших,
Что живые привыкли казаться продрогшими
И немыми тенями, чей жребий — ютиться
У мертвецов в мавзолеях, на задворках амбиций.

Я читаю по лицам, как сводки погоды, —
Этот приговор к жизни в оковах свободы.
И когда-нибудь, встав из-за общего блюда,
Кто-то спросит устало: «А дальше что будет?»

Ему молча укажут на место в колонне,
Где он станет таким же, как все, — посторонним
Своему же чутью, своим мыслям и нервам,
Присягнувшим за льготную тушу в консервах.

И пока мой язык не прикушен до крови,
Я пью с некрофилами за их же здоровье
И вплетаю свой голос в общий молебен,
Чтоб не выпасть из цепи, связанных целью.

Здесь не будет финала — лишь смена афиши.
Те, кто громче кричали, теперь еле дышат.
Здесь так больно молчать и так стыдно смеяться,
Что единственной доблестью стало — держаться
За остывшую койку и чашу с отбитой эмалью,
За любую деталь,
Что ещё не отняли.