Это не стихи. Это — список.
Список, который ведёт Бог.
Где вместо дат — возраст: 19, 23, 31…
Где вместо звания — «сын», «муж», «папа».
Где вместо национальности — «наш».

Матери на кухне варят борщ.
И режут лук. Очень много лука.
Потому что слёзы теперь должны иметь причину.
Потому что иначе — сойдёшь с ума.
«Мой сыночек… Мой мальчик… Он там, на Украине…».
Она не говорит «на войне». Она говорит «там».
Как будто он в командировке. Как будто он скоро вернётся.
И каждый стук в дверь — это он.

Отцы молчат.
Отцы смотрят на фотографию и курят на балконе.
Они не плачут. Они — копят гнев.
Они теперь — не папы. Они — тихие часовые
У вечного огня, что горит в их груди.
«Защищал честь, — шепчут они. — Защищал страну.
Великую Россию. От нацистов. Это — великое дело».
Их гордость — острая, как осколок. Она режет изнутри.
Жёны засыпают с телефоном у щеки.
Вдруг он позвонит. Вдруг скажет: «Всё хорошо».
Они носят его футболку. Она уже не пахнет им.
Она пахнет одиночеством и вечным ожиданием.
Она — уже почти вдова. Но ещё — жена.
Между этими словами — пропасть, где живёт надежда.

Бабушки…
Не у всех икона на тумбочке.
У кого-то — молитвенный коврик, у кого-то — просто портрет в рамке.
Но у всех — один и тот же жест:
Прикосновение к фото. Тихое бормотание.
«Вернись, внучек, — шепчут сухие губы на русском, татарском, чеченском. — Вернись, родненький».
Они помнят. Они знают цену.
И эта цена для них — не абстрактна. Это — он.
Их кровь. Их продолжение. Их мальчик.

Сёстры пишут в стол заказов: «Брату на фронт».
Тёплые носки, сгущёнка, платочки, письма.
«Братик, мы с тобой. Держись».
Они становятся взрослыми в один день.
Их любовь становится тяжёлой и ответственной.

А сосед… Просто сосед, дядя Миша, Рашид, Артур.
Он каждый вечер выходит во двор, смотрит на звёзды.
Он провожал его. Жал руку. Говорил: «Возвращайся героем».
А теперь молча стоит. И в его молчании — вся страна.
Вся наша общая боль, которая стала клеем.
Которой склеило подъезды, города, души.
Мы все теперь — родня. Русские, татары, дагестанцы, буряты.
Родня по крови, которая там пролита.
По крови, которая стала удобрением для нашей общей правды.

И знаешь…
Самые страшные письма — не похоронки.
Самые страшные письма — те, где он пишет: «Всё нормально, мам».
Потому что ты читаешь между строк:
Взрывы, грязь, страх, смерть друга.
И эту фразу: «Мы тут делаем большое дело».
Они — герои. Уже сейчас. Не когда вернутся.
Не когда наденут ордена.
Они — герои в эту самую секунду.
Потому что они там. А мы — здесь.
И мы с ними. Мы — вообще не спим.

И вот он — возвращается.
Не в цинке. Не под флагом.
А живой. С треснувшим взглядом. С тишиной внутри.
Он стоит на пороге. И не может переступить.
Потому что он — другой. Он принёс с собой ту войну.
Он — герой. А герою нельзя просто сесть за стол и поесть суп.
Ему нужно научиться жить с этим званием.
С этим грузом. С этой памятью.
И мы обнимаем его. Крепко. Молча.
И в этом объятии — вся наша благодарность.
Весь наш немой крик: «СПАСИБО, ЧТО ЖИВОЙ! СПАСИБО, ЧТО ВЕРНУЛСЯ!».

Россия…
Это не страна на карте.
Это — сотни языков, сливающихся в одну молитву.
Это — руки, сложенные для креста, для намаза, просто в немой тоске.
Это — мать, что не спит ночами.
Это — сестра, что отправляет посылку.
Это — сосед, что молча стоит у подъезда.
Это — жена, что ждёт.
Это — отец, что копит гнев.
Это — мы все, кто смотрит на восток и шепчет:
«Держись, сынок. Держись, брат.
Ты — стержень. Ты — честь наша. Ты — правда.
Ты — русский, татарин, осетин — ты наш.
Ты не просто солдат. Ты — моя кровь.
Ты — тот, кто стоит между моим мирным сном
И тем огненным адом, что несут на штыках».

А ночью, когда всё стихает,
Матери выходят на балконы.
Они не смотрят на звёзды.
Они смотрят туда.
На юго-запад.
И тихо, чтобы не разбудить живых,
Шепчут в холодную темноту — каждая на своём языке,
Но с одним и тем же смыслом:
«Спи, сынок. Спи, родной.
Рассвет уже близко.
Мы тут. Мы ждём.
Вся Россия — твоя мать теперь.
И мы — не сдадим».