Белые просторы в единстве своем —
Раскинулись в снежную высь широт.
Земля, отражая меня подо льдом,
Вещает первозданным, вечным слогом.

Гляжу в ту основу, в подноготную тьму,
Где жизнь не рождалась — дремала во мгле,
На оголенных ветвях мирового сего,
Что сплелись в час встречи с иною землей,
С землей оскверненной, но юной судьбой…

Проскользнув в те годы — что зрелыми не стали, —
Где морщины глаз вопреки летам легли
И кожа состарилась в одночасье —
Взгляд обрел иное, последнее звучанье:
В нем билась жилка пепла и страданья,
Часть полотна сорвана — чтоб не видеть глазам
Ни горя отроду, ни слез по краям
Соленых дорог, омытых ненастьем…

Кто ты, путник, в скелет страданий одетый?
На юных плечах — не немой ли тяжбы груз?
Зрелых распрь горечь ты испил сполна?
Твое лицо глядит сквозь просторы насквозь —
Дитя, изувеченное метелью жизни,
Со сжатым станом, с тонким изломом рук.

Твое лицо — отблеск ненастной муки,
Так юно рухнувшей на снежное полотно.
Ветер завывает в такт шевелящимся губам —
Не слышит небо ни крика, ни звука сквозь взрыв пурги,
Пока снежные комья свинцово растут на тебе…

Кто ты, странник?
Лик твой слился с метелью в одно.