Железобетонный свод, под которым — небо ясно.
Гнет без возврата, без надрыва — удушливо-властно.
Из твердыни, меж трещиной и светом, что напрасно
Мерцает, тянется рука, костлява и бестрастна.

Хватает горло в основанье. Не слышен хрип зрачков,
Остекленевших в явь и сон, в смолу терпко-грустных снов.
Не слышен хрип последних лет, сорвавшихся со слов
В кровавую пену, что стекает в такт миров

Охваченных золою, порохом и гнетом.
В трещине зияет пустота — без формы и без света,
Без проекции, без сути. Черным, хрупким и при этом
Несокрушимым лезвием сжимает до просвета

До вкуса праха на губах, до корок в гортани,
Что смыли остатки реальности в багровой гуще боли.
Трещина зияет. В ней — все, что мы хоронили:
И мрак, и яд, и яркий свет — обманчивые доли,

Что казались осязаемы... Но вера — как набат —
Еще стучит в моих ребрах, пока в тоске монохромной
Отсчитывает время: до разрыва. До послерожденья.
А надежда — тонкий лист, испепеленный, безыменный.

Я не слышу отголосков слогов в час пожарища,
Опаленных тем огнем, что светом обернулся в плен.
Но они влиты в мою плоть, сохранены на случай
Тишины, что грянет вслед разрывам... Пока костяной
Корень руки душит во мне последний вздох — людской.