Зеркальная гладь, что смотрит безучастно,
Без надрыва — собою властно,
Сверкает в ночи необъятной, притягивая взор отстраненный,
Отточенный годами жизни, обернувшейся тленом.
Видит — обнажает подноготную —
Отражение яви,
Что мхом поросло.

Истерлось, истлело под гнетом пристального взора,
Открыв мглу, застывшую в каждой кости, в каждой доле,
Выпавшей на сердце, изношенное временем, —
Мглу, что зыбка, стираема лишь одной
Мыслью о той жизни, что зиждилась на обкромсанных дланью частях,
Слишком яро отражавших светило свое.

Неокрепшие жизнью годы, неготовность стать собой —
Но желанье вскормлено на пепелище тленном,
Превращенном в столь долгий путь:
От малой сути, проскользнувшей через годы принятия,
До искривленной фигуры, исказившей стан под
Гнетом белых глаз из глади.
Смотрят безучастно, не взирая на агонию прошедшей жизни,
Где глоток живой воды источал вкус,
Где соленое море под ногами шумело, жило.

Слепая, обветшалая фигура с искаженным взором,
Столь долго скитающаяся в поиске ответа —
Узри свое поросшее отражение!
Чувствуется ли лепет промозглый?
Ни взора отблеск, ни миг принятия —
Безучастные очи видят искривленный стан.
И в этой глади — вечность без названия.