Пришла на исповедь старуха:
— Мне причаститься бы, Отец!
В душе моей разлад, разруха,
А жизни близится конец.
Набедокурила я знатно, —
То не опишешь в двух словах.
Позволь немедля, многократно,
Тебе покаяться в грехах. —

— Поведай всё, о чём тревожно,
Почто на сердце тяжело?
Здесь без утайки — это можно.
Что, дочь моя, вас привело? —

Извлёк он молча из-под низа
Воды священной для глотка,
Накрыв, как дОлжно, бабку ризой
Поверх цветастого платка.

Та, пригубив святой воды,
Благодарит Отца Егора:
— А можно ль мне сейчас сюды
Хотя бы рюмочку кагора? —

— Да ты, гляжу я, бесновата?!
Позор тебе, и стыд, и срам!
Не перепутала ль места, ты?
Не забывайся — это храм! —

— Святой Отец, меня не мучай,
Не опрокидывай резко с гор.
Поверь, со мной особый случай:
На пользу мне сейчас кагор. —

Пошёл служитель на уступки,
(Чего не видел то по миру?),
И растолок на закусь в ступке
Он для неё одну просфиру.

Покончив с тем, перекрестилась
Да на колени опустилась.
Пол впился в кости, как поребрик.
Открыл священник ветхий требник.

— Есть грех на мне, и он таков: —
Что, воплотив свою мечту, —
Я в виде сизых голубков
Набила осенью тату.
Скажи, куда ж оно годится? —

ЗадрАла кверху свой подол,
И обнажила ягодицы.
Искал священник валидол.

— Негоже, дочь моя, чтоб парой
Два голубка на жопе старой
Стрелой летели посреди.
Татуировку ты сведи!
Поведай, в чём ещё грешна,
Рассказывай всё, как на духу.
Недаром, чую, ты пришла —
И рыльце видно, что в пуху. —

— Ещё по молодости, в бане,
Я отдалась соседу Ване
Да от него и понесла —
То было пятого числа.
Муж не узнал про этот «номер»,
А я живу и этим маюсь.
Он, бедолага, так и помер.
Грешна, Отец! Ей-богу, каюсь! —

— Ты, окаянная блудница!
Того греха не замолить!
И никакой святой водицей
Пятно позора не залить! —

— Коль началА, так уж закончу —
Гореть мне в огненной геене!
Давным-давно на грубом пончо
Я отдалась ещё и Гене.
Затем был Прохор и Степан,
И в промежутке был один,
И плюс заезжий знатный пан,
Но лучшим был лишь Никодим —
Его запомнилась «елда». —

— Ах ты, бесстыдница, балда! —

— Ты уж прости, святой Отец!
Об этом трудно говорить.
А может, сходим до крылец,
Вдвоём с тобою покурить? —

Под сводом храма задержался
Звук — колокольный перезвон,
Но тут священник не сдержался
И на старуху рявкнул он:

— Да что ты, старая, рехнулась?!
Чтоб в церковь больше ни ногой!
Коль ко греховному вернулась —
Прогнать тебя, да кочергой!

— Меня так строго не суди,
Ведь статус сей тебе не дан.
Туда вон лучше погляди:
Стоит в углу мой чемодан.
Я там деньжат в него скопила
Для всех пожертвований и нужд. —

— Ах ты, египетская сила!.. —

(И он к порокам был не чужд.)

— Фасад по-новому покрасим,
Сюда добавить бы икон... —

— Да! Щедрым был ко мне Герасим,
Свою поставив жизнь на кон. —

— Ну что ж молоть, как помелом?
Грехи тебе я отпустил.
Теперь же трижды бей челом,
Крестясь о дОщатый настил. —

Тут бабка аж помолодела —
Пред ней забрезжил свет во мгле.
Не каждый день благое дело
Людьми вершится на земле.

Ей дал напутствия священник,
Сказав, что истины просты,
Велел вернуться в понедельник,
И соблюдать всегда посты.

Легко у бабки на душе
(Ты смехом то не опорочь),
И, хлопнув дверцею «Порше»,
Он умчалась тут же прочь.

Стоял священник седовласый,
Лоб вытирая рукавом,
Пот прошибал его под рясой
В том дне, пожалуй, роковом.