Я раскрыл свой свиток пред бездной,
Где небесный истлел престол.
Мой венок — не лавровый, но звездный —
Из шипов, что воткнул в раскол.

Я пишу не чернилами — смолой,
Что кипит в котловинах ада.
Мой причал — перевернутый крест,
Где распята моя услада.

Это холод. Не тот, что сковывают реки
В час, когда умирает свет.
Это холод, где Бог — лишь далекий лепет,
А на мне — легионов след.
Одиночество — мой единственный титул,
Мой бокал — до краев тоска.
Я нанизываю на ребра нити,
Где веретена моя — облака.

Приходи, Сатана, мой угрюмый наставник,
Полночь плавит колокола.
Вместо «Отче наш» я шепчу «Богоставник»,
Где в припеве — могила зла.
Я воздвиг в пустоте алтарь из обломков
Тех икон, что сжигал отец.
Мой обет — это вой волков,
И венчальный, тяжелый свинец.

Здесь проклятые ходят по кругу, как звери,
Их глаза — два стеклянных льда.
Мы замурованы в склепе, но кто проверит,
Где железная дверь, а где — дверь в никуда?

Я целую уста твои, Смерть, костенея,
Разрезая ладонью тьму.
Ни надежды, ни бога, ни даже идеи
Только холод, да я, да ему.

Мой чердак — это храм без креста, без купола,
Где сквозь щели сочится мгла.
Я меняю псалмы на язык загубленный,
Где вся суть — в изгибе зла.

Перевернутый крест — это лестница к бездне,
Где ступени — хребты греха.
И я слышу, как сердце стучит в моей песне
Ритмом черного петуха.

Не ищи мое имя в помяннике церкви,
Не зови меня в светлый рай.
Я пропитан дождем, я распят на проверке,
Я — пустой, ледяной сарай.
Но в груди у меня — не огонь, а осколок
Той луны, что мертва с начала.
Я — поэт пустоты. Мой престол — пуст и голок.
Я пишу, чтоб игла молчала.

Одиночество. Саван. Гвозди в ладонях?
Нет, я сам их вбивал, смеясь.
На закате, когда алтари горят в конях,
Я встречаю проклятого князя.

И мы пьем этот холод, снимая наперсные
Кресты, что сжигают плоть.
Мир — могильный курган. В нем стихи мои — нервные
Пляски мертвых. Впусти, Господь...

Хотя, нет. Не впускай. Мне уютно в изломах,
В перевернутых снах бытия.
Пусть на куполах — крест, но в душе моей — омут,
И в том омуте — ты, Сатана.