Его нашли утром. За окном
Всё тот же ноябрь, всё та же муть,
Он лежал внизу, лицом в пол,
Словно хотел сквозь него скользнуть
В тот подвал, где нет никого,
Только трубы, только вода,
Только память о том, что было,
Только то, что уже никогда.

Я пришёл на место. Стоял, смотрел.
Менты курили, светили в глаза.
Ник был моим братом. Я не хотел
Верить в то, что нельзя сказать,
Нельзя объяснить, нельзя отменить,
Что вот так — в тридцать лет, на полу,
В дешёвой квартире, где нечем дышать,
Встречают не смерть, а свою золу.

Кто убил его? Я перебрал
Всех, кто входил в его тёмный круг:
Та, что ушла и не написала,
Друг, что предал, бросил, как вдруг
Бросают в яму ненужный хлам,
Работу, где он не человек,
Где каждый день — как удар по зубам,
Где каждый год — как замкнутый век.

Я думал: может, бутылка? Может,
Та доза, что тоньше, чем волосок?
Но он не пил уже третий месяц,
Он вообще пить не мог — поперёк
Горла вставало всё то, что было,
Всё то, что он хотел забыть,
Но память — сука — не отпустила.

А может, город? Этот промозглый,
Вечно серый, больной, как проказа,
Где каждый второй — или мёртвый, или злой,
Где даже любовь — как приказ,
Где даже надежда — как сломанный лифт,
Где небо — как грязный брезент,
Где люди — как тени, как контуженный миф,
Как бракованный эксперимент.

Я спрашивал стены, я спрашивал ночь,
Я спрашивал ветер в пустом окне:
«Кто убил Ника? Кто? Кто не смог
Помочь ему в этой чёрной волне,
В этом море, где нет берегов,
Где плывёшь, пока не устал,
Где даже крик — без слов, без оков,
Где даже Бог — не сдал экзамен?»

И стены молчали. И ночь молчала.
И ветер ушёл, хлопнув дверью.
Я понял: убийца не приходил,
Не крался, не целил, не метил.
Убийца всегда был внутри него,
В каждой клетке, в каждой артерии,
В том, как он жил, не любя никого,
И в том, как в него не верили.

Ник умер не в ту ночь, когда лёг,
А гораздо раньше — когда поверил,
Что мир — это клетка, что Бог — далёк,
Что любовь — это дверь, которую на чертеже не отмерял,
Что надежда — для слабых, для тех, кто не знал,
Что каждый рассвет — это просто отсрочка,
Что жить — это ждать, пока кто-то даст
То, что берут без спроса, в одиночку.

Он умер, когда перестал писать,
Когда понял: слова не лечат.
Когда на вопрос: «Как дела?» — отвечать
Стало нечем.
Когда в зеркале вместо лица
Увидел ту самую пустоту,
Которая ждёт каждого в конце,
Но Ник подпустил её к самому рту.

Кто убил Ника? Спроси у тех,
Кто проходил мимо, когда он падал.
Кто убил Ника? Спроси у всех,
Кто говорил: «Всё наладится. Надо
Просто потерпеть, просто забыть,
Просто не думать, просто не плакать».
Ник не умел просто так жить.
Он умел только мрак на бумагу лаком.

Я забираю его тетрадь.
Там последняя строчка: «Я не вернусь».
В ней больше, чем можно сказать,
Больше, чем я когда-нибудь выпью, не ужаснусь.
Он не застрелился. Он не пил яд.
Он просто устал быть собой в этом мире,
Где любят за что-то, где нету наград,
Где даже в аду — и то не в четырех стенах.

Кто убил Ника? Мы все. И никто.
Этот город. Время. Эта эпоха.
Одиночество, ставшее как пальто,
Которое снять невозможно. И плохо
Не то, что он умер, а то, что он жил,
Не зная зачем, не видя ответа,
Не веря, что кто-то его любил,
Не веря, что есть хоть немного света.

Но я, брат, напишу за него.
Я буду кричать за него в этой бездне.
Чтобы хотя бы одно стихо
Дошло до тех, кто ещё не исчез,
Кто ещё дышит, кто ещё здесь,
Кто ещё может проснуться утром
И не бояться, что что-то не счесть,
И не бояться, что будет мутно.

Ник, прости. Мы не уберегли.
Но память о тебе останется в строчках.
Ты теперь там, где нету земли,
Где только ветер, только ночь, только…
Только мы, кто остался здесь,
Кто продолжает нести этот груз.
Ты убит. Но ты есть.
Ты есть, пока нас грызёт эта муза.