Мы сидели в пустом коридоре на подоконнике,
Болтали ногами, жевали одну жвачку.
Ты сказала: «Смотри, облака — как кони».
Я подумал: «Господи, я дурак, чуть не плачу».
Отчего? Оттого что ты рядом. От запаха жвачки,
От того, что коленка касается моей коленки джинсовой,
От того, что звонок прозвенит — и начнётся качка,
И мы разбежимся по классам с улыбкой бессмысленной.

Я писал тебе глупые, длинные сообщения,
Исправлял опечатки, боялся точки.
В каждой букве — вселенная, тоненькая, как лезвие,
Между «спи» и «пока» — миллионы строчек.
Ты приносила мне чай в стеклянной банке с вареньем,
Я носил твой рюкзак до дверей, запинаясь о камни.
Мы не знали, что это, — боялись слова «отношения».
Мы просто были. Как воздух. Как свет над полями.

А потом был кинотеатр, последний ряд,
Наши пальцы сплелись, словно корни двух тонких вязов.
На экране стреляли, взрывался какой-то снаряд,
А у нас внутри — тишина, что сильнее любого сказа.
Я хотел поцелуя, но замер за сантиметр,
И она засмеялась тихо, уткнувшись в мой локоть.
И я понял тогда, что готов променять весь мир
На вот это: дыхание, запах, молчание, локоть.

Нас пугали: «Пройдёт! Это возраст, гормоны, школа.
Разбежитесь, забудете, станете поумней».
Но когда ты уснула у меня на плече в метро, то
Я держал себя ровно, чтобы не шевелиться. Ей
Было важно поспать. Мне — важно быть изголовьем,
Твёрдым, тёплым, надёжным, как старый отцовский двор.
Может, это и есть любовь? Не огонь, не соловьи,
А сознательный выбор — быть тем, на ком держится взор.

Мы расстались. Конечно. Как требуют все законы,
Что написаны взрослыми для подрастающих нас.
Но остались слова. Остались глаза с поклоном
Той, что чай приносила в стеклянной банке сто раз.
Осталось то, как мы пахли: дождём и жвачкой.
Осталось то, как ты пела в пустом дворе.
Я пишу это не для славы и не для сдачи.
Я пишу это просто. Чтоб помнить о сентябре.

Подростковая, искренняя, святая.
Без «навеки», без клятв, без «ты мой навсегда».
Просто двое в раю, где звонок разрывает
Тишину.
Но они не спешат никуда.