Дрожали окна, падал серый снег,
И стал чужим вчерашний человек.
Но самое страшное — даже не смерть,
А то, как приходится быстро взрослеть.

А ведь месяц назад — шестнадцать лет,

И в счастливых глазах погас вдруг свет.

Я раньше мечтала о лете, весне,
Теперь — лишь о том, чтоб не жить в войне.

Чтоб ночью сирены не рвали мне сон,
Чтоб снова был смех, а не страшный огонь.

Чтоб мама спокойно смотрела в окно,

Не пряча тревогу свою глубоко.

А где-то, на другом конце города,
Под гулким дождём из свинца и холода,
Был тот, кто сильнее страха и тьмы.
Мальчишка, которого любила я… мы.

У нас были планы на тёплое лето:
Гулять до рассвета, встречать все рассветы,

Смеяться у моря, держаться за руки,

И жить без сирен, без разлуки, без муки.

И вот — тихий стук.
Я открыла едва.
Стоял он живой, хоть дрожали слова.
Промокший от снега, уставший от бед,
Но в глазах его всё ещё теплился свет.

Его мама пришла на следующий день,
С усталым лицом и тревогой в душе.
Сказала дрожащим, разбитым голосом:
«Он уехал… но можете ехать за ним автобусом».

И сердце забилось сильнее в груди —
«Ещё не конец. Мы успеем дойти».

Мы быстро собрались, почти не дыша,

Как будто надежда была ещё жива.
Но улицы встретили нас тишиной,
Такой ледяной, предгрозовой.

И вдруг — чей-то крик: «Быстрее! Ложись!»

И пули над нами внезапно слились.

Автобус приехал совсем не туда,

И люди метались, кричали тогда.
Его мама уехала — ей удалось…

А нам среди дыма остаться пришлось.
И я тогда молча смотрела во тьму,
Не веря уже ничему и никому.

Как будто война забирала упрямо
Не только дома… но и самое главное.

Потом был вокзал и чужие края,

И долгая боль: «теперь без тебя».
Мы клялись друг другу писать и любить,

Но война научила нас молча уйти.

Со временем реже звучали звонки,
И стали далёкими наши миры.

А после — короткое, тихое: «Прости…»

И больше не стало совместного «мы».