поэма

Когда стыла земля от февральской метели,
Когда песни свои петухи не пропели,
В той крайней избушке, где поле и лес,
Мне ангел Господний явился с небес.
О том не ведал я и сам,
Пока не вверился речам
Одной старушки, чьи слова
Давно мне вторила молва.
Но вот, со слов её — мой сказ,
И я спешу, без лишних фраз,
О том поведать вам, друзья:
Молчать не в силах боле я.
А если сомнений в ком будет не счесть,
На то лишь Господь мне порука и честь.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.

И билась о ставни февральская вьюга,
И вторила ей диким воем округа,
И вихри шальные в сплошной кутерьме,
Как дикие орды, носились во тьме.
То зло, хохоча и кружа под окном,
В нещадной мольбе сотрясали весь дом.
То вдруг, отступая в неравной борьбе,
На тыщу ладов голосили в трубе.
Как будто вся нечисть ненастной порой
Слетелась на шабаш за шаткой стеной.

2.

И тут, словно слившись с природой во гневе,
Взбрыкнулся и я, истомившись во чреве,
И бедной матушке моей
Сомкнуть уж не дал я очей.
Младая баба-повитуха,
Дремля и слушая вполуха,
На спицах тихо колдовала
И про себя едва шептала
Слова молитвы вековой
Для роженицы молодой.

3.

Стеная и плача в застуженной мгле,
Металась калитка на ржавой петле.
Озябнув, словно голубица,
В сенцах вздыхала половица.
Лампада мрачно над столом
Чадила чахлым фитильком.
Блуждали тени по углам...
И кто-то крался по стена́м...
И печь, как волчьими глазами,
Мерцала красными углями.

4.

И час настал. Крича от боли,
Воздав проклятья женской доле,
На хладный пол она сошла
И на холстину возлегла,
Вручив себя судьбе и Богу.
И лишь ведунья ей в подмогу
Над нею сонно причитала
И тайны вещие шептала...
И чей-то дух там — в вышине —
Порою чудился в окне.

5.

Всё бесновалося в округе,
И зверь в норе дрожал в испуге,
И роженица, как в аду,
Без сил металась вся в бреду.
Вдруг напряглась... И в диком крике
Явила чадо в чудном лике:
От злых напастей защищён,
Он был в рубашке урождён.
Она ж на плод едва воззрилась
И в сон глубокий провалилась.

6.

Но ведунья, дело зная,
Напрасно время не теряя,
Скорей пузырь надорвала
И плод поспешно приняла.
Но ребёночек желанный,
Словно мякиш бездыханный,
Две ручонки свесив вниз,
На руках её повис…
Только нечисть вдруг взыграла,
Будто пир свой предвкушала.

7.

Она его перекрестила,
Святой водицей окропила,
Потёрла ножки, спинку, грудь,
По попке шлёпнула чуть-чуть.
Затем легонечко встряхнула
И в рот свой дух ему вдохнула…
Тут кто-то скрипнул у порожка,
И что-то глянуло в окошко.
Младенец вздрогнул, завозился
И громким плачем разразился.

8.

Его обтёрла, обсушила
И в зыбку рядом уложила,
Сама на одр прилегла
И в дрёму легкую сошла...
Всё тихо вкруг... Всё задремало...
Далёко за полночь уж стало...
И вьюга вдруг, уняв печаль,
Поволоклась куда-то вдаль,
И там утихла, присмирела,
Словно вовсе оробела.

9.

Она почти уже уснула,
Но что-то сон её спугнуло.
Она присела на одре.
Стояла темень на дворе.
Лампада дрогнула слегка,
И тень сгустилась с потолка.
Всё было тихо за окном,
И сном окутан ветхий дом,
Лишь сверчок трещал в углу,
Да мышь трудилася в полу.

10.

Видений всяческих полна,
Тут в страхе вскрикнула она:
Сквозь брёвна мёрзлые в стене
Вдруг кто-то внутрь шагнул извне
И к зыбке встал, как призрак ночи.
Она ж, поднять не в силах очи,
Лишь рукавом себя прикрыла
И в диком ужасе застыла,
Словно столбик соляной,
Что был Лотовой женой.

11.

«Не бойся, дщерь! Я неба вестник!
Я чуда тайного предвестник!
Младенец сей — на нём печать —
Небес извечных благодать.
Живя в обличии простом,
Он будет вхож в наш вечный дом.
Красу небес с земной красою
С своею свяжет он судьбою.
Отныне небом он храним», —
изрёк он голосом людским.

12.

Трясясь, как хворый, в лихоманке,
В кофтёнке старой на изнанке,
Она, свой страх превозмогая
И лишь на Бога уповая,
Рукав слегка приподняла
И взгляд украдкой навела...
Он был не Бог... Он был как сон,
Сияньем лёгким окружён,
В одеждах белых утопая,
Он словно послан был из рая…

13.

Слегка крылами он водил
И чуть над зыбкою парил.
И обруч светлый над челом
Сверкал нездешним серебром.
Он вдруг над зыбкою склонился,
Улыбкой чистой засветился
И крест перстами наложил —
Ребёнок дернулся, ожил...
Пузырь отчаянно надул,
Почмокал сладко и уснул.

14.

Ещё над зыбкой он парил
И что-то тайное вершил.
Она ж, взмолясь на образа,
Не смея зреть ему в глаза,
Себя крестами осеняла
И милость Божью призывала...
Огонь в лампадке вдруг потух
И в темноте вскричал петух,
И всё растаяло в мгновенье,
Как дивный сон иль наважденье.

15.

И снова невидаль случилась:
Вдруг дверь немного приоткрылась,
И тень какая-то вошла,
И молча к зыбке подошла,
И к зыбке руку протянула,
Потом слегка её качнула,
Затем к порогу отошла,
Как будто всё ещё ждала.
И, как мне ведунья потом говорила:
«То, видно, судьба за тобой приходила».

16.

И вот уж лучик на стекле
Искрил сквозь иней на окне.
И утро в небе занялось,
Ведунье боле не спалось,
И мать, в себя едва придя,
Искала сонное дитя.
И как ведунья ни желала,
Про ночь она не вспоминала,
Лишь крест в нездешнем серебре
Блестел у зыбки на гвозде.


***


С тех пор прошло немало лет,
Давно старушки той уж нет,
А я с тех памятных родин
И сам уж дожил до седин.
Богатства, власти и чинов
Не знал я тягостных оков,
Ведь жизнь моя, хоть не бедна,
Совсем иным была полна...
Судьбою не был я обижен,
Молвой дурною не унижен,
Здоровьем был не обделён,
Чтил мать свою и чтил закон.
Добра и счастья всем желал
И никого не оболгал.
Мне жизнь поблажек не давала,
И в ней, признаюсь, всё бывало.
Но если б всё вернулось вспять,
Чего б ещё я мог желать?


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

17.

И вот я подрос: шёл мне пятый годок,
И в баньке уж сам я влезал на полок,
А для гусей и воронья
Был самый грозный я судья.
И в эту благостную пору,
Когда всё ново уху, взору,
В пылу ребяческих проказ
Услышал я вдруг чей-то глас.
Он был не женским, не мужским,
Он был нездешним — был другим.

18.

Он был прекрасен, как канон,
В церквушке нашей, средь икон,
И был, как батюшка, речист,
И звонок был, и серебрист.
Он был хрустальным, как ручей,
Бегущий с мартовских полей.
Он был травинкой у крыльца,
Он был без края и конца,
Он был везде, он был любовь,
Что манит сердце вновь и вновь.

19.

Иду ли к колодцу, стою ль у плетня,
Мне слышался голос в сиянии дня.
Он нежил меня и как будто ласкал,
И словно куда-то с собой меня звал.
Невольно дух его внимая,
Открыл в себе я отблеск рая,
Хотя совсем ещё не знал
О том, что ангел начертал.
И свет небесный для меня
Был также мил, как отблеск дня.

20.

Когда же ночь своей чредой
Вновь опускалась над Землёй,
И звёзд небесный хоровод
Свершал извечный свой обход, —
Тогда мне чудилось порой,
Что я там тоже не чужой.
И это то, что всяку ночь
Я был не в силах превозмочь,
И звёзд бесчисленных стада
Мне стали домом навсегда.

21.

Однажды, став уж повзрослей,
Мы вместе с матушкой моей,
Сложив дары на общий стол,
Стояли в Троицкий престол.
С иконой рядом я стоял
И на неё слегка взирал.
«Не бойся, отрок, я с тобой!» —
Вдруг чей-то голос надо мной
Незримым эхом прозвучал,
И кто-то руку мою взял

22.

И на икону возложил.
И тут же лик её ожил,
И сноп из света и огня
Вдруг словно брызнул чрез меня,
Обдав всех ворохом огней,
И стайка диких сизарей
Взметнулась разом к куполам,
И всё смешалось тут и там.
И всё крестилось, и клонилось,
И на меня с мольбой воззрилось.

23.

Вмиг вся паства присмирела,
Только мать не оробела,
Скорее за руку взяла
И прочь из церкви повела.
Ну а кто-то нам вослед
Прошипел: «В нём Божий свет!»
Только батюшка в тревоге
Всё читал своё о Боге
И кадилом всё махал,
Словно нечисть прогонял.

24.

День прошёл... Она молчала…
И про то не поминала,
Лишь спросила, как бы впрок:
«Ты про это знал, сынок?»
Я кивнул, и мамин взгляд
Был нежней, чем вешний сад.
Она мне вихры встеребила
И с улыбкой проронила:
«Ты скажи им, что о том
Сам не ведаешь ладом».

25.

Помню я, как за игрой
Мне кричали: " Эй, святой!"
Но по мамину наказу
Не сорвался я ни разу,
И, сглотнув свою обиду,
Не показывал им виду.
Но, однако ж, по ночам
Я скорбел по палачам,
И готов был на беду
Аж сгореть за них в аду.

26.

Когда, израненный душой,
Я вновь хотел быть сам собой,
Я убегал в расцвете дня
Туда, где дух мой пел, звеня,
Где в зелени трав расплескался ручей
И песни любви распевал соловей,
Где в волнах цветов утопали поля,
Где светом небес наполнялась Земля,
Где были вечность и покой
И ангел реял надо мной.

27.

Однажды, как-то, летним днём
Один старик с поводырём
Через деревню проходили
И, притомясь в пути, решили
Немного дух перевести,
Молитву Богу вознести,
И возле дома на скамью
Присели в очередь свою.
Я их не сразу увидал —
Дрова в поленницу таскал.

28.

Но что-то в грудь меня толкнуло
И тихо взор мой повернуло.
Увидев путников, привычно
Налил кваску им, как обычно,
Краюху хлеба завернул
И ковш водицы зачерпнул.
И тут же влажною тряпицей
Протер лицо слепцу, глазницы,
Про путь нелёгкий расспросил,
Зашёл в калитку и забыл.

29.

И вот на днях, прибрав дрова,
Тому уж день минул иль два,
Мы в лавку местную пошли,
Чтоб соли, спичек запасти.
В тот час заутреня была,
Толпа мирян навстречу шла —
Они крестились на меня
И, молча голову склоня,
Все дале шли, шепчась нам вслед,
Как будто дел им больше нет.

30.

Недолго в лавке мать была,
Но словно вечность провела,
И вышла, будто что-то знала,
И всю дороженьку молчала.
Едва до дома добралась,
За дело тут же принялась:
Самовар наш запалила
И разом тесто замесила,
И вдруг призналась между дел:
«Ведь тот старик, сынок, прозрел...»

31.

Про то и сам я всё узнал,
Когда её у лавки ждал,
Но только матушка моя
Таила что-то от меня.
Уж вечер был, и засмеркалось,
И тут она не удержалась,
Как будто гнёт с души свалила,
Вздохнула чуть и проронила:
«Знать, рождён ты, сын, иным,
Коль не можешь быть другим...»

32.

Мне слово маменьки моей
Дороже было всех речей,
Но как мне быть — не ведал сам
И часто плакал по ночам.
На то ответ я не нашёл
И в церковь к батюшке пошёл.
Однако ж он мудрить не стал,
И лишь одно мне пожелал:
«Не печалься, отрок мой,
Живи в ладу с своей судьбой».

33.

Но что б про нас ни говорили,
Мы нашу церковь свято чтили,
И «Отче...» пели, и «Канон...»
Со всею паствой в унисон.
Посты держали точно в срок,
И в праздник с рыбою пирог
Томили в дедовской печи,
А в Пасху — яйца, куличи
Водились в доме завсегда,
Как соль в солонке иль вода.

***

Ах, юность, юность — чувств игра,
Души счастливая пора!
И я тебя когда-то знал
И звукам сердца доверял.
Но, словно утренний туман,
Любви рассеялся дурман,
И все мечтанья юных дней
Полыни стали вдруг горчей.

Вручив себя судьбе и Богу,
Рвалась душа моя в дорогу —
Туда, где звёзды по ночам
Манили в свой небесный храм,
И ангел мой в блаженства миг
Являл мне свой пресветлый лик;
Где, словно в дивном полусне,
Я был в Раю и на Земле.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

34.

Уж год за годом пролетал —
Красивым юношей я стал,
Но нежных взоров на меня
Я весь страшился, как огня.
Но спрятать сердце под замок,
Как ни старался, я не смог.
Когда же времечко настало,
Оно зажглось и запылало,
И всё, чем дух доселе жил,
Я вскоре напрочь позабыл.

35.

Помню, как-то в той поре
Плетень я правил во дворе,
И вновь, как в детстве, за игрой
Я вдруг услышал: «За водой!»
Схватив бадеечки с сенцов,
Я вышел вон и был таков,
И уж к колодцу подходил,
Как чей-то взгляд меня сразил.
Она слегка лишь повернулась —
Как всё во мне перевернулось!

36.

И я, сглотнув комок, другой,
Весь застыл, как неживой.
Едва лишь глянув на меня,
Она, цепочкою звеня,
Скорее ворот докрутила,
Затем бадейку наклонила,
По ведеркам разлила,
К коромыслу поднесла,
Наклонилась, подцепила
И по тропке заспешила...

37.

И исчезла, как виденье,
Словно сон иль наважденье.
Я же к дому — в свой предел —
Как на крыльях полетел.
Ну а мать в окно смотрела,
Что ей надо — разглядела,
Но ни слова не сказала,
Лишь с лица слегка опала.
Я про то не знал ладом,
А уж понял всё потом...

38.

Придя с водицею домой,
Я был ни здравый, ни чумной:
Зачем-то по двору слонялся
И сам себе же улыбался,
Проверил баньку, дровяник,
В курятник сунулся на миг,
Замки проверил между дел
И что-то там ещё успел,
И в сладкий морок под плетень
Я провалился на весь день.

(Продолжение следует)