Заметался октябрь в лихорадке ночной,
Шелестит календарь роковою листвой.
Я сижу в темноте, оглушенный тоской,
Над своей сокрушенной поэтской судьбой.

Двадцать девятый рассвет. Год промчался как день,
С той минуты, как стих я послал в синеву.
А теперь на душе только черная тень -
Я у самого края Арину зову.

Отовсюду гнобят, переходят на крик,
И безликая серость затыкает мне рот.
Учинили мне ад за пронзительный стих,
Только лает в бессилии яростный сброд.

Я не знаю, где место себе отыскать,
Меня заживо дёргают, топчут в упор.
Но я помню квартиры зеркальную гладь
И ночного фонарика тихий дозор.

Девятнадцать часов. Шестой день октября.
Все чужие дома погасили огни.
Только средний фонарь, одиноко горя,
Озарял эти шторы и лица твои.

Этот тонкий, шальной и зашторенный луч
Пробирался сквозь тьму на холодную сталь.
Среди черных обид и бушующих туч
Поцелуй уносил наши души вдаль.

Я душой прикоснулся к далёкой весне,
Не забыть мне ласкающий взгляд никогда!
А сегодня я плачу в ночной тишине,
И на съемной квартире погасла звезда.

Ты использовала душу мою и тепло,
Неуважением в ад распахнула врата.
Неужели тебе было так тяжело
Сохранить то, что было когда-то свято?

Жить мне дальше под лаем безумной толпы?
Или сделать шаг в бездну, прервав этот вздох?
Умереть на краю одинокой тропы,
Своего бытия подведя итог?

Но сквозь слезы, что режут больные глаза,
Я у двери открытой, как прежде, стою.
Верю я, что омоет обиды гроза
И вернет мне Господь Арину мою.

Ты очнешься от сна, обрывая вранье,
Уважение вернешь и былую любовь.
И ромашковый луг, смыв ночное гнильё
Для поэта и музы распустится вновь.

Выбираю я - быть! Выбираю я - петь!
Пусть кромсают мне крылья и бьют по лицу.
Мое слово в грязи не сумеет сгореть,
Я пройду этот ад к золотому венцу.