Мгла над бруствером, едкий полынный покой.
Горизонт зашивают огни трассирующей нитью.
Я не сплю, я окопную глину мешаю с золой,
И ищу твоё имя в остывшем, рассыпчатом сите.

Ты сейчас далеко, где не знают,
как пахнет война,
Где по стеклам стучит не шрапнель, а капель.
Но я вижу твой взгляд — он сырой,
как соль и вода,
Он меня поднимает с земли, если я ослабею.

Я хочу не уюта, не шёпота, не воркотни,
Я хочу, чтобы ты, задохнувшись,
смотрела на пламя.
Чтоб горели глаза твои, злые они —
И делили со мной это небо, что стало
углями.

Надо мной не склоняйся слезой,
не роняй ордена,
Я не мальчик, я — коршун, обугленный
в этой воронке.
Ты такая, как сталь на морозе — чиста и остра,
Ты такая, что смерть отступает, завидев
в сторонке.

Не крестом, не молитвой меня заслони
от свинца —
А гордыней, что мы не сломаем хребты
перед тленом.
Я вернусь, я вопьюсь поцелуем в сухие уста,
Разрывая зубами холодный рукав
полотняный.

А пока только ветер гудит в перебитых стволах,
Да луна — как седая рука — застилает равнину.
Я лежу на костлявой, на выжженной этой земле,
И ладонь согревает не крест, а твою
половину.