Мы все поем о себе,
О чем же нам петь еще...

Б. Гребенщиков

Когда-то я хотела писАть. Я сочиняла стихи – они записывались в одну тетрадку и получалось что-то вроде дневника в стихах. Короткие, как обрывки мыслей, иногда сумбурные, писанные на одном дыхании, навеянные музыкой, открывающие потаенные странички души двадцатилетней девушки.
Музыка сопровождала меня повсюду. Было счастливое время, когда, не думая о «хлебе насущном», занимаешься любимым делом. В дальнейшей жизни мне пока не удавалось достичь этого состояния. Видимо, оно присуще только юности – беспечной и беззаботной…
Говорят, что нужно любить дело, которым занимаешься, и совсем неважно ты нашел его или оно тебя, т.е. нашел ли ты его по любви или сначала нашел, а потом полюбил. Но какое счастье, если по любви, по склонности, по непреодолимой тяге, по осознанию себя и своего места в этой жизни.
Музыка с детства была мне понятна и близка. Она тянула и манила меня своей тайной и загадочной страной, с ее неисчерпаемыми богатствами – эмоциями, чувствами, переживаниями. Погружение в этот мир давало ощущение полета и безграничного счастья и казалось – так будет всегда! И теперь, когда музыка не стала для меня профессией, я все острее понимаю ее значение в моей жизни.
Вот опять, непреодолимое чувство тоски, когда вроде бы и нет причины тосковать. Наворачиваются слезы, опять думается о том, что время не поворачивается вспять и возможно ли успеть хоть что-то сделать – продолжаются поиски смысла жизни, как и много лет назад, как и все это время, потом вспоминаются стихи, написанные мной в 18 лет. Целая тетрадь стихов, можно сказать трехгодичный цикл. По ним можно проследить и постепенное совершенствование написания, и преобладавшее тогда настроение, чаще минорное. Стихи писались и под впечатлением происходящих событий, и под впечатлением той музыки, которая тогда активно слушалась и исполнялась мною. Можно сказать, что весь спектр чувств и переживаний, который может ощутить уже проживший жизнь человек, был пережит и ощущаем мною уже тогда, в юности, благодаря музыкальным шедеврам классики.
Раньше мне казалось, что я далека от жизни, что занятия музыкой отрывают меня от действительности и не дадут прожить, так сказать, полную жизнь, со всеми ее ухабами и препятствиями. Но сейчас, прожив уже больше половины жизни «не с музыкой», я понимаю, что все испытания настоящей жизни как будто мне знакомы, они были открыты и до сих пор открываются снова и снова, когда я слушаю эту прекрасную музыку…
Первые впечатления детства: мне года два, едем в машине, водитель включил приемник – под веселую мелодию я пританцовываю, помогая себе ладошками. Далее: мне 6 лет, хореографическая студия, у меня хорошо получается двигаться под музыку. После занятий на станке включают «Вальс цветов» Чайковского – мы тренируем проход из угла в угол на шпагате в воздухе – я чувствую необыкновенный эмоциональный подъем и после, весь оставшийся день, главная тема вальса постоянно звучит в голове. Зима 1977 года, неожиданно, из садика меня забирает дядя Саша из Мурома. Он привозит мне подарок: музыкальную пластинку со сказкой «Маша и Витя против диких гитар», позже все песни из этой сказки, я знала наизусть. В тот же год, летом, познакомилась во дворе с девочкой. Была поражена ее игрой на фортепиано двумя руками! Это на меня так подействовало, что я подумала в тот момент: «Вот то, что мне нужно»!
Про приезды дяди Саши вспоминается отдельно. Каждый раз – это было знакомство и соприкосновение с музыкальным миром. Он привез электромузыкальный инструмент, собранный своими руками, и первые шаги в фортепианном искусстве я отрабатывала на нем, даже когда он сломался, и я тренировалась на нем «без звука». Когда привезли новенькое фортепиано, купленное родителями в кредит, думаю, что приезд дяди Саши был совпадением, но его советы по поводу правильного обращения с инструментом запомнились, как и дальнейшая настройка того же, отогретого после мороза и столь долгожданного чуда. А ведь удивительно сейчас и подумать, что камертон и специальный ключ для настройки дядя Саша всегда возил с собой! Еще вспоминается мелодия в исполнении оркестра Поля Мориа, записанная дядей Сашей по моей просьбе в нотную тетрадь. Эта мелодия до сих пор уносит меня в то далекое прошлое под названием детство, куда нет «обратного билета» и, воспоминание о котором остается в памяти навсегда, до последних дней, как самое прекрасное, самое счастливое время, которое бывает в человеческой жизни.
И мое детство действительно было счастливым, в главном благодаря моим родителям. У меня всегда были два, целых два любящих меня человека, которые и создали ту атмосферу прекрасного времени, во многом способствующую и моим музыкальным предпочтениям, и моему мировоззрению в целом. Бардовские песни еще задолго до серьезного знакомства с классикой звучали в нашем доме. Визбор, Окуджава, Городницкий, Татьяна и Сергей Никитины, все поколение шестидесятников, «физиков-лириков», к которому принадлежал и мой отец, наполняло мой слух духом философии, образом мысли этих свободных, образованных и талантливых людей.
Мое поступление в музыкальную школу было неудачным… Готовясь к прослушиванию, я усиленно заучивала мелодию: «То березка, то рябина, куст ракиты за рекой…» На этом выборе песни настояла моя мама, потому что в ней была хоть какая-то мелодия. Но это меня не спасло, так как у меня был тихий голос и мое интонирование оставляло желать лучшего. Тетенькам в музыкальной школе это не приглянулось и меня не взяли… Зато приняли мою подружку со звонким голоском, которая через год вообще бросила «музыкалку». Я не помню, чтобы я сильно расстроилась – ведь впереди летние каникулы, и мое желание научиться играть на фортепиано вновь появилось с наступлением учебного года, когда прием во все школы был давно закончен. После долгих уговоров, мама пошла в другую музыкальную школу и, переговорив с директором, договорилась о занятиях частным образом. Через год меня взяли сразу во второй класс.
Надо сказать, что мое обучение проходило легко и без какого-либо «напряга» с моей стороны. Если надо было подготовиться к экзамену, то программа могла быть выучена за неделю перед сдачей. Моим преподавателем отмечалось только такое мое качество, как умение собраться и исполнить произведение без ошибок. Только почему-то в отчетных концертах мое участие было очень редким – и это был наш с преподавателем «внутренний конфликт» - я не входила в число ее любимчиков, может потому, что смотрела на нее ненавидящим взглядом, если она бросала мои ноты, и когда она истерично на меня кричала.
Настоящее погружение в музыку началось в училище. В 14 лет, когда я окончательно поняла, чем хочу заниматься, мне пришлось ездить на подготовительные занятия по специальности на другой конец Москвы, один раз в неделю, по субботам. Помню первый приезд к моей преподавательнице Ирине Антоновне. Приятная женщина, лет пятидесяти, встретила нас с отцом очень приветливо. Мне все понравилось: обычная комната хрущевского дома, не кажущаяся тесной от стоящего в ней рояля, лежащие стопки нот и портрет на стене, написанный маслом. Была какая-то витающая в атмосфере интеллигентность и тактичность, дающая ощущение спокойной творческой свободы и собранности одновременно, и это ощущение на протяжении всех пяти лет обучения никогда не покидало меня, находя все новые и новые струны для вдохновения и совершенствования.
Музыкальное училище размещалось в старинном особняке, сохранившемся еще со времен Екатерины II на территории усадьбы Царицыно. Полузаброшенное здание, с «удобствами» во дворе, наполнялось звуками инструментов, звучащих из разных отделений училища. Чтобы попасть внутрь, нужно было пройти пешком по безлюдному пустырю, миную Царицынский пруд. Оказывается, усадьба была заброшена после смерти Екатерины, еще в XVII веке, и во время моего обучения на первом курсе в 1987 году ничего не поменялось.
Я приехала на прослушивание по сольфеджио. Меня как будто бы не ждали. Странный мужчина, не похожий на преподавателя, оказавшийся незрячим, с трудом согласился меня послушать. Помню смешанное чувство жалости и неуверенности одновременно. Он придумывал задания на ходу: «наиграйте мелодию на слух, без подготовки», - это меня удивило, обычно таких заданий не давали. Я всегда хорошо подбирала мелодии, ну, может, не так быстро. И это его не очень удовлетворило. Известно, что у слепых людей обостряется слух… Наверное, сольфеджио надо было подтягивать, а по специальности я была уверена в себе на 100 процентов! Только одни Прокофьевские «Мимолетности» чего стоили – в них можно было самовыражаться без конца и, наверное, это самовыражение и было неосознанным желанием всей моей жизни.
Во время обучения в училище это внутреннее желание самовыражения находило свое проявление и применение. Даже в строгие фуги Баха мной вносились мотивы жизненного опыта совсем еще юной девушки. Что же говорить про «Венгерские рапсодии» Листа или «Музыкальные моменты» Рахманинова! Никогда не забуду необъяснимое состояние волнительного полета во время исполнения, если все складывалось удачно для меня – были размятые, не ватные пальцы, сосредоточенный холодный ум и какой-то особый настрой, при котором и получалось «поймать кураж». Но чтобы это произошло, нужно было много поработать до этого.
Работа над музыкальным произведением всегда проходила в несколько этапов. Сначала – это овладение техническими моментами, доведения трудных мест до автоматизма, желательно без ошибок. Пока еще сырое произведение было не готово для исполнения на сцене. Самое интересное впереди. В тот момент, когда все выучено, тысячу раз играно в разных темпах, наизусть, кусками и в целом виде, когда ты уже имеешь представление о том, как это исполняют великие мастера-пианисты, к тебе вдруг начинает приходить свое понимание этой музыкальной темы, фразы, мысли… Так, постепенно, сложенные компоненты многоуровневой художественной лепки, собранные по крупинке в один законченный образ, превращаются в золотую розу твоего терпеливого вдохновенного труда! И лишь немного жаль, что исполнительское искусство очень эфемерно, стремительно, мгновенно, впрочем, как и человеческая жизнь – никто не может повторить ее снова и снова, и каждая прожитая секунда неповторима, как неповторим и сам человек.
Моя учеба в училище была бы не так прекрасна, если бы не Ирина Антоновна. Есть люди, которые никогда не заявляют громко о себе, умеют незаметно направить и вдохновить, имеют огромное чувство достоинства и такта. Наверное, это и есть удивительный талант учителя, педагога, человека. Я не могла прийти на занятия неподготовленной и поэтому после него скорее бежала к инструменту, чтобы услышать, как из-под моих пальцев каким-то чудом разольется «Экспромт» Шопена или «Второй концерт» Рахманинова, 23-й концерт Моцарта или Бетховенские сонаты. Каким образом Ирине Антоновне удавалось вдохновить меня, я до сих пор не понимаю. Но благодаря ее вниманию и непременной уверенности в моих способностях я расцветала, обретала огромную поддержку, которая была очень важна для меня и способствовала моему развитию.
Я начала много слушать. В то время не было интернета, и все свободное время я проводила на фортепианных концертах, уже тогда это было доступно. Можно было купить годовой абонемент в концертный зал Чайковского, пойти в Большой или Малый залы Московской консерватории. Культурная жизнь времен перестройки бурно цвела. В то время, наряду с произошедшим разломом Советского Союза, с очередями и пустыми полками в магазинах, можно было сходить на концерт еще неизвестного тогда Хворостовского или послушать джазовый ансамбль Игоря Бриля.
Неизменной спутницей во всех музыкально-развивающих мероприятиях была моя подруга Нелли. Я познакомилась с ней на все тех же прослушиваниях перед поступлением в училище. Мне понравилась девочка, робеющая перед выходом на сцену. Она приехала с папой и очень переживала за свое выступление. А я не переживала вовсе, и моя уверенность позволяла обращать внимание на всех, кто собирался поступать. Были еще девчонки, с которыми я сразу подружилась, а с Нелли, проучившись первый курс и почти не общаясь, мы вдруг как-то разговорились, вместе поехали домой, потому что оказалось, что мы живем рядом…
Счастливому человеку, наверное, везет в три раза больше, чем несчастливому. А человек, который находится на своем месте, занимается своим делом, и есть самый настоящий счастливый человек. Мне повезло сразу – я родилась и выросла в любви, я рано поняла, чем хочу заниматься. И время, проведенное в училище, и люди, окружавшие меня тогда, запомнились мне на всю жизнь, потому что нельзя забыть это прекрасное время – юность!
Где же ты моя юность? Где та девушка, грациозно идущая по ночному городу? Скорее всего, она не спешит домой просто потому, что хочет запомнить и остановить это неумолимо убегающее время, как тогда и предчувствовалось – самое счастливое… Остановить и запомнить, конечно же, не только из-за легкости походки и беззаботности существования, не только…
Хочется навсегда запомнить тот уверенный и оптимистичный настрой на все, что бы ни происходило, знание того, что ты идешь верной дорогой и ничто тебя не может остановить. Странно, что с возрастом это знание куда-то уходит и на смену ему порой приходит сомнение, неуверенность, а иногда страх, отчаяние, горечь и ты, конечно, скрываешь эти чувства, и чтобы они не завладели тобой полностью, говоришь себе: «Все будет хорошо…»
И как же тогда помогает память, много раз возвращающая тебя в годы юности – время чистых и ясных помыслов, время искренних и верных чувств, время безапелляционной уверенности в завтрашнем дне. В такие моменты хочется крикнуть: «Равнение на юность!»
И потом, вытянувшись в струнку, маршируя и отдавая честь, словно на параде - пройти мимо с гордо поднятой головой – мимо трибуны, где на пьедестале – юность, с ее высокими идеалами, на недосягаемой высоте...