им было двадцать. лист летел,
кружа над площадями,
закат свекольным велюте
окрашивало пламя.

все в этот вечер шли к лицу
примеренные шмотки,
казался раем шумный ЦУМ...
купили лишь колготки.

в кафе, деля наполеон,
и кипятясь о чём-то,
причёской ей напомнил он
забытого галчонка,

тот тоже без конца пищал,
ел торопливо, громко,
неравнодушен был к вещам...
она сказала, - Ромка,

мне нужно многого достичь
до следу’щего лета!
но, он не слышит, - «я - не Стич!
те каблуки-стилеты

купить тебе я не готов -
с баблом беда! и, что же?
на мне же братья! двое ртов -
прожорливые рожи!»

и Ромка, закусив губу,
поскрипывает вилкой, -
«я нищету видал в гробу!
не издевайся, Лилька!»

спеша спустить на тормозах
неловкую беседу,
она, - но, я не о шузах!
я за границу еду,

на стажировку, в город Гент,
«блин! скатертью дорога!
любил студенточку студент,
не долюбил немного!» -

и он отталкивает стул,
выскакивая к двери,
наружу, к павшему листу,
к свекольной Панамере,

несущейся наперерез,
стирающей покрышки…
галчонок! тот под камень влез
соседского мальчишки…